Наталия Литвинова
Семейственная неприкосновенность
(К истории последней дуэли А.С.Пушкина)

Начало Окончание

VII.

         Последняя осень была для Пушкина особенно тяжелой. Журнал "Современник", который он стал издавать с начала года, надежд не оправдал: количество подписчиков снизилось до 700, и, хотя он объединял лучших писателей своего времени, удовлетворения это не приносило. Фаддей Булгарин, чувствуя полную безнаказанность, дошел до того, что на страницах своей "Северной пчелы" заявил, будто Пушкин украл у него сюжет и воспользовался им в 7 гл. "Евгения Онегина". Тут уж даже сам имератор возмутился и порекомендовал Бенкендорфу призвать зарвавшегося "литертурного консультанта" к порядку, вплоть до закрытия его газеты. Однако в данном случае шеф III отделения совету не внял, и никаких санкций против клеветника не последовало. Так русское правительство в лице тайной полиции поощряло ложь и доносы, воспитывало в поданных уверенность, что любая подлость может сойти с рук, даже если эти руки запачканы написанием пасквилей и анонимок, коль скоро эти виды эпистолярного творчества направлены на сохранение и поддержание правящего строя. Не отсюда ли спустя полвека начнет набирать силу печально знаменитое иезуитское "цель оправдывает средства", принесшее столько трагедий русской истории, а до того сжегшее на кострах нетерпимости пятую часть Европы?
         Число подписчиков "Северной пчелы" составляло 3400 человек, и имя Пушкина среди основной массы российских читателей стало тускнеть, обрастая патиной клеветы и насмешек. Пушкин прекрасно понимал, что его имя принадлежит России, и не мог допустить, чтобы его очерняли доносчики, но как он мог защитить себя от журналистской нечистоплотности? Это сейчас у нас не вызывает сомнения, что "Современник" - лучший журнал эпохи, аккумулировавший не только выдающихся писателей и поэтов, но и отстаивавший право честной борьбы за читательский круг, утверждавший независимость и неконъюнктурность творчества в угоду сиюминутным требованиям правительства или невзыскательным вкусам массового читателя, однако многие ли это осознавали в 1836 г.? А Булгарнин продолжал ёрничать, публично заявляя, что он с самого начала предрекал падение тиража "Современника", а вот теперь его "бранят за правду".
         Теперь Пушкин в одиночку отстаивал право независимого творчества, как немногим ранее - право семейственной неприкосновенности. Увы, много горя принесло его семье желание Натальи Николаевны перевезти сестер в Петербург, чтобы пристроить их или замуж, или ко двору, и ведь просил же ее Александр Сергеевич не делать этого, убеждая, что ничего, кроме новой зависимости, это не принесет: "Охота тебе думать о помещении сестер во дворец. Во-первых, вероятно откажут; а во-вторых, коли и возьмут, то подумай, что за скверные толки пойдут по свинскому ПБ - Ты слишком хороша, мой Ангел, чтобы пускаться в просительницы(...). Мой совет тебе и сетрам быть подале от двора; в нем толку мало. Вы же не богаты. На тетку нельзя вам всем навалиться. Боже мой! кабы Заводы были мои, так меня бы в Петербург не заманили и московским калачом. Жил бы себе барином. Но вы, бабы, не понимаете счастья независимости, и готовы закабалить себя навеки, чтобы только сказали про вас: "Hier madame une telle etait decidement la plus belle et la mieux mis au bal" ("Вчера госпожа такая-то решительно была всех красивее и всех наряднее на балу"). Это Пушкин написал жене в июне 1834 г., однако Наталье Николаевне удалось-таки умолить его, и он, со свойственной ему благожелательной снисходительностью к человеческим слабостям, уступил.
         Очевидно, в конце октября открылась страшная истина: Екатерина Николаевна Гончарова обесчещена поклонником младшей сестры, Дантесом⁷. С трудом осознав этот позор, Пушкин одновременно был потрясен рассказом жены о подготовленном Геккереном тайном свидании Натальи Николаевны с его приемным сыном, Дантесом, на квартире у ее подруги и свойственницы Идалии Полетики⁸. Дантес добивался взаимности Натальи Николаевны, а если она откажет, грозился покончить жизнь самоубийством. Наталью Николаевну спас только случай: на ее крик в гостиную вбежала маленькая дочь Полетики (самой ее не было дома).
         Этот факт переполнил чашу терпения: живший в разврате с Геккереном, обесчестивший свояченицу и склонявший к измене жену поэта, Дантес должен был ответить за все оскорбления своей кровью. Теперь, как никогда, надо было оградить свой Дом от светских пересудов и участливого любопытства друзей.
         Через день после неудавшегося покушения на честь Натальи Николаевны, 4 ноября, по Петербургу распространились анонимные пасквили, полученные по городской почте Пушкиным и его ближайшими друзьями: Вяземскими, Е.М.Хитрово, Виельгорским, К.О.Россетом, в.Соллогубом, Карамзиными. В пасквиле, который пародировал жалованные грамоты орденов, сообщалось, что Пушкин избран коадъютером (т.е.помощником) магистра ордена рогоносцев, возглавляемого самим Д.Л.Нарышкиным.
         Пушкин тут же понял, кто автор этого гнусного пасквиля, исполнители его мало интересовали⁹. Во-первых, в минувший сезон, зимой 1835/36 гг., в Вене подобные пасквили получили довольно широкое распространение, служа забавой золотой молодежи (авторы анонимного послания Пушкину даже не утруждали себя, выдумывая что-то оригинальное - они просто взяли готовый трафарет и вписали туда нужные имена); по мнению поэта, автор пасквиля должен был иметь доступ к дипломатическим кругам - Геккерен отвечал этому требованию. Во-вторых, на следующий день после категорического отказа Натальи Николаевны отдаться Дантесу Геккерен пригрозил ей скорой местью. Пасквиль и был этой подлой местью, пятнающий честь не только Натальи Николаевны, но и первого поэта России.
         Голландский дипломат рассчитывал, что оскорбленный муж обратит свой гнев против жены. По его мнению, она должна быть опорочена в глазах мужа, ближайших друзей (поэтому письма посылаются членам карамзинского кружка) и света (письмо Е.М.Хитрово, жившей в то время в доме своего зятя, австрийского посланника Фикельмона). Геккерен, очевидно, предполагал также, что Пушкин покинет Петербург, забрав всех трех сестер, удалится в Полотняный Завод - имение Гончаровых или в Болдино - имение Пушкиных, Наталья Николаевна более не будет раздражать честолюбие Дантеса как светского волокиты, который не мог смириться с тем, что его отвергли на глазах всего света, а Екатерина Николаевна вдали от того же света тайно родит, и опять-таки всё будет по-геккереновски: самодовольное торжество подлости и бесчестия над поверженной честностью и порядочностью.
         Но низменные расчеты "гнусного канальи" (как назвал его позже Николай I в письме к принцу Ольденбургскому, своему родственнику и наследнику нидерландского престола) не оправдались. Пушкин не только не покинул Петербурга, безропотно снеся оскорбление, но послал вызов Дантесу. Это было полной неожиданностью для Геккерена: на анонимные письма не принято было отвечать, тем более вызовом на дуэль.
         В момент получения картеля, Дантеса не было дома: он дежурил сутки в полку, и письмо вскрыл Геккерен. Он похолодел от ужаса: участие в дуэли его приемного сына могло стоить посланнику карьеры. Поэтому перво-наперво он добился у Пушкина отсрочки на сутки. Потом он задействовал все свои каналы, чтобы предотвратить катастрофу. Наталья Николаевна, в свою очередь, обратилась за помощью к Жуковскому, который тут же прибыл в столицу из Царского Села. Поединок удалось отложить еще на две недели.
         Улаживая картель, Жуковский прибегнул к помощи тетки сестер, статс-дамы Е.И.Загряжской. Та вызвала для переговоров Геккерена, в результате которых было найдено решение, могущее удовлетворить Пушкина: Дантес должен сделать предложение Екатерине Николаевне. Геккерены уверяли Жуковского и Загряжскую, будто Дантес давно влюблен в старшую гончарову и его ухаживания за Натальей Николаевной неправильно истолкованы, ибо на самом деле его внимание было отдано Катрин. Пушкин понимал, что это ложь, и с ума сходил от невозможности изобличить эту ложь даже в глазах ближайших друзей, не мог публично бросить обвинения в лицо Геккеренов, ведь для этого ему пришлось бы призывать в свидетельницы свою жену, и уж тогда бы ее имя было точно опорочено в светских гостиных, чего - после отказа Натальи Николаевны стать любовницей Жоржа - добивались Геккерены и чему изо всех сил противился Пушкин. Когда Жуковский сообщил ему о намерении Дантеса жениться на старшей гончаровой, поэт не поверил ни единому слову. Он предполагал, что голландский дипломат никогда не пойдет на то, чтобы собственноручно передать своего возлюбленного приемного сына в руки обожавшей его женщины. Однако на карту была поставлена карьера Геккерена, к тому же он стоял перед выбором: живой Дантес, пусть и женатый, все-таки лучше убитого, но свободного от брачных уз. Дело в том, что Пушкин слыл отличным стрелком: он постоянно упражнялся в стрельбе на пистолетах. Даже Жуковский был настолько уверен в исходе предстоявшего поединка, что умолял Пушкина: "Ради Бога, одумайся. Дай мне счастие избавить тебя от безумного злодейства, а жену твою от совершенного посрамления".
         Но, вопреки неверию Пушкина, официальное предложение Екатерине Николаевне Гончаровой, фрейлине двора, было сделано и даже принято. Пушкин свой вызов забрал. О том, насколько счастлива была Екатерина, говорить не приходится. Но что же Дантес? Его вызвали на дуэль, а он спрятался за спину своего приемного отца (Александр Сергеевич высказался даже более резко - за юбку влюбленной женщины)? Да, поначалу так оно и было. Очевидно, дело настолько серьезно касалось карьеры посланника, что он приказал молодому человеку ни во что не вмешиваться. Но тем не менее, как только тот понял, что Геккерен ни в коем случае не лишит его наследства, он решил действовать самостоятельно: написал Пушкину довольно грубое письмо с требованием объяснений - почему он сначала послал вызов, а потом забрал. Взбешенный Пушкин посылает Дантесу новый картель, но и этот был быстро улажен секундантами: Даршиаком и Соллогубом.
         Поразительна мелочная рассчетливость, если не сказать скаредность, Дантеса, одного из самых богатых женихов Петербурга, имевшего 70 тысяч ренты. Сватаясь к бесприданнице Екатерине гончаровой, он выговорил ей в приданое 10 тысяч, которые обещал найти Дмитрий гончаров, ставший к тому времени главой семьи, и ежегодную выплату в размере 5 тыс. вплоть до вступления ее в права наследства гончаровых, тогда как Пушкин в свое время сам собирал деньги на приданое невесте.
         Тем временем новость о предстоящей свадьбе мгновенно разнеслсь по светским гостиным, полетела в письмах в провинцию и за границу. Зная о домогательствах Дантеса Натальи Николаевны, все были поражены известием о предстоящем неравном браке. Одна Екатерина Николаевна была счастлива и, казалось, ничего вокруг не видела и не слышала: в дом, где был объявлен траур по Карлу IX, она явилась в ослепительно-белом платье невесты и преданно ловила взгляды жениха, направленные на ее сестру.
         Дантес, между тем, в конце ноября - начале декабря довольно редко появлялся в свете, ссылаясь на болезнь, однако времени зря не терял: вместе с Геккереном они придумали свою версию событий - Дантес вынужден жениться на нелюбимой женщине, спасая честь любимой. Вопреки очевидному (в прямом смысле слова - все же видели своими собственными глазами, с каким упорстом француз ухаживал за Натальей Николаевной и что она не отвечала ему взаимностью), и враги поэта, и безразличные наблюдатели, и - что самое грустное - его друзья тут же поверили этой нелепой интерпретации событий.
         Голос Пушкина был голосом вопиющего в пустыне. О подлинном положении дел знали Геккерены и Пушкин с Натальей Николаевной. И вот первые лгут в глаза вторым, рассчитывая на их чувство чести и щепетильность, - и всему свету, а вторые, зная, что сватовство к Катрин - трусливая и подлая уловка, не могут этой правды открыть никому. Очень немногие знали, что за предложением руки и сердца стоит отказ от участия в дуэли, а Пушкин, связанный словом чести, данным царю при личной встрече 23 ноября, не в силах был опровергнуть сентиментальную ложь Геккеренов. Софья Николаевна Карамзина, в чьем доме поэт постоянно бывал, которая в целом любила и уважала его, легко поддалась обаянию Дантеса и безоговорочно поверила Геккеренам. Сообщая своему брату Андрею, находившемуся за границей, о вечере у сестры, Е.Н.Мещерской, она описывает состояние Пушкин словами, лишенными всякого понимания и сочувствия: "...мрачный, как ночь, нахмуренный, как Юпитер во гневе, Пушкин прерывал свое угрюмое и стеснительное молчание лишь редкими, короткими, ироническими, отрывистыми словами и время от времени демоническим смехом. Ах, смею тебя уверить, это было ужасно смешно". И чуть позже: "Натали (...) со своей стороны ведет себя не очень прямодушно: в присутствии мужа делает вид, что не кланяется с Дантесом и даже не смотрит на него, а когда мужа нет, опять принимается за прежнее кокетство потупленными глазами, нервным замешательством в разговоре, а тот снова, стоя против нее, устремляет к ней долгие взгляды и, кажется, совсем забывает о своей невесте, которая меняется в лице и мучается ревностью. Словом, это какая-то непрестанная комедия, смысл которой никому хорошенько непонятен..." Тут Софья Николаевна ошибалась: смысл этой "комедии", задуманной Геккеренами, был прекрасно понятен и им, и Пушкину. Окружающие разгадали эту нечистую игру только после гибели Пушкина: "...так как он (Пушкин) не раскрывал всех причин подобного гнева, то все мы говорили: да чего же он хочет? да ведь он сошел с ума! он разыгрывает удальца!.. А Дантес, руководимый советами своего старого неизвестно кого, тем временем вел себя с совершеннейшим тактом и, главное, старался привлечь на свою сторону друзей Пушкина. Нашему семейству он больше, чем когда-либо, заявлял о своей дружбе, передо мной прикидывался откровенным, делал мне ложные признания, разыгрывал честью, благородством души и так постарался, что я поверил его преданности госпоже Пушкиной, его любви к Екатерине Г(ончаровой) - всему тому, одним словом, что было наиболее нелепым, а не тому, что было в действвительности. У меня как будто голова закружилась, я был заворожен..." (из воспоминаний Александра Карамзина).
         В словах Софи Карамзиной много злорадства и насмешки, за каламбурами и за игрой слов она не разглядела истинного положения дел. В пустой водевиль превратила она подлинную трагедию, разворачивавшуюся на ее глазах. Да и не только она одна. По словам П.А.Вяземского, Пушкин "выглядит обиженным за жену, так как Дантес больше за ней не ухаживает...". А ведь это было ближайшее пушкинское окружение - что же говорить о недоброжелателях и врагах, которых у поэта хватало. Нащокин - в Москве, Соболевский - в Париже, Жуковский редко появлялся в свете. Пожалуй, только А.И.Тургенев, приехавший ненадолго из Франции¹⁰, был открыто на стороне Пушкина, но много ли стоило слово опального дворянина, чье положение в свете и без того было неопределенным. Да сестра Ольга, писавшая из Варшавы отцу в Москву, в связи с помолвкой Екатерины Гончаровой заподозрила что-то неладное, и то, очевидно, потому, что была далеко и чары младшего Геккерена ее не коснулись: "Это событие удивляет весь свет не потому, что один из самых красивых кавалергардов и один из наиболее модных мужчин, имеющий 70 000 рублей ренты, женится на m-lle гончаровой, - она для этого достаточно красива и хорошо воспитана, - но потому, что его страсть к Наташе ни для кого не была тайной. Я прекрасно знала об этом, когда была в Петербурге, и я тоже над этим подшучивала; поверьте мне, что тут должно быть что-то подозрительное, какое-то недоразумение и что, может быть, было бы очень хорошо, если бы этот брак не имел места".
         Наверное, наиболее точно оценку всему происходящему - с точки зрения высшего света - выразила графиня С.Бобринская, ближайшая подруга императрицы, в письме к своему мужу: "Никогда с тех пор как стоит свет не подымалось такого шума, от которого содрогается воздух во всех петербургских гостиных. Геккерн-Дантес женится! Вот событие, которое поглощает всех и будоражит стоустую молву. (...) Он женится на старшей гончаровой, некрасивой, черной и бедной сестре белолицей, поэтичной красавицы, жены Пушкина. Если ты будешь меня расспрашивать, я тебе отвечу, что ничем другим я вот уже неделю не занимаюсь, и чем больше мне рассказывают об этой непостижимой истории, тем меньше я что-либо в ней понимаю. Это какая-то тайна любви, героического самопожертвования, это Жюль Жанен, это Бальзак, это Виктор Гюго. Это литература наших дней. Это возвышенно и смехотворно". Поражает сочетание двух последних слов. "Возвышенно" - это мнение высшего света, принявшего версию, выработанную Геккереном-старшим: Жорж приносит себя в жертву, спасая честь любимой им замужней женщины. "Смехотворно" - это мнение самой графини, очевидно, узнавшей о картели от императрицы: младший Геккерен во избежание поединка предпочитает закабалить себя на всю жизнь браком со старшей сестрой той самой женщины, к которой испытывал безумную страсть - что открыто демонстрировал всему свету и чем, безусловно, компрометировал ее.
         В последние два месяца своей жизни Пушкин был одинок как никогда ранее: не понятый друзьями, которым он не мог доверить всей правды, подозреваемый правительством в неблагонадежности, под тайным надзором, теряющий читателей и тем острее понимающий, что его имя принадлежит России. Никогда никому не завидовавший - он был окружен завистниками; готовый поделиться с нуждающимся последним - вынужден был отдавать под залог столовое серебро, чтобы расплатиться с бакалейщиком, дворником, книгопродавцами; простой, искренний в общении - был подозреваем в разыгрывании нелепого спектакля; отстаивавший "семейственную неприкосновенность" - был подвергнут злобным насмешкам, клевете, грязным домогательствам и был осмеян как необузданный ревнивец. Беда пришла оттуда, что он защищал более всего, - из его собственного Дома. Заявив во всеуслышанье, что он не допустит никаких контактов между своей семьей и семьей Геккеренов, он тем самым бросил тень на их репутацию и поставил в условия, когда тем надо было доказывать светскому обществу собственную порядочность (если, конечно, она у них вообще была). Напрасно Геккерены пытались навязать Пушкину свои правила игры: он заставил их играть по собственным. Бесцеремонное ухаживание за замужней женщиной, лишение чести молодой девушки, слепая уверенность в безнаказанности и вседозволенности, основанная на общественном положении и богатстве, - им пришлось отвечать за все; они, вопреки своим желаниям, вынуждены были поступать так, как того требовали порядочность и чувство чести Пушкина.

VIII.

         Свадьба барона Жоржа Геккерена и Екатерины Николаевны гончаровой состоялась 10 января 1837 г. сначала в католической церкви, а затем в православной. Среди прочих свидетелей были барон Геккерен, гр.Г.А.Строганов, поручик Гусарского полка И.Гончаров. Наталья Николаевна присутствовала на обряде венчания, но на праздничный ужин не поехала.
         На следующее утро Геккерены, нанося свадебные визиты, заехали и к Пушкиным, но поэт приказал их не принимать. Еще через два дня гр.Г.А.Строганов в надежде примирить враждующие семьи пригласил их к себе на обед, на котором было множество других гостей. голландский посланник предпринял очередную попытку сближения с Домом Пушкина, ссылаясь теперь уже на узы родства, но Александр Сергеевич прилюдно подтвердил, что ни их ноги в доме у него не будет, ни его - у них.
         Фактически это было публичное оскорбление. Но Пушкину было важно быть услышанным, пробить глухую стену непонимания, достучаться до здравого смысла публики, чтобы они поняли его позицию, а главное - мотивы его категорического отказа от каких бы то ни было сношений с Геккеренами, но - по-прежнему был не услышан, не понят, осмеян.
         Что же происходило в последние преддуэльные 16 дней жизни поэта?
         После Рождественского поста возобновились балы, и Пушкины вновь стали на них бывать. Женатый Дантес на глазах у всего света с новой силой начал свое волокитство за Натальей Николаевной, всем своим поведением подтверждя сколь сентиментальную, столь и абсурдную версию, изобретенную и выпущенную в свет совместно с Геккереном: Дантес вынужден был "закабалить себя на всю жизнь, чтобы спасти репутацию любимой женщины". Да если он спасал "репутацию любимой женщины", женившись на ее сестре, зачем же после свадьбы он вновь принялся демонстративно ухаживать за той, чью честь он якобы спас, принеся себя в жертву?! И этому алогизму и явной нелепице петербургское общество охотно и бездумно верило.
         Дантес был принят в тех же домах, что и Пушкины, и старался не пропускать ни одного званого вечера. Он так же бросал долгие взгляды на жену поэта, так же подсаживался к ней в гостиных, так же забавлял ее своими остротами, вызывая у нее сочувственную улыбку... Княгиня Вера Вяземская за несколько дней до дуэли попробовала было усовестить Наталью Николаевну, предостерегая ее от становившегося двусмысленным кокетства с Дантесом, но та лишь простодушно отмахнулась: "Мне с ним весело. Он мне просто нравится. Будет все то же, что было два года". Не будет. Но разве сама она не чувствовала, что, продолжая принимать ухаживания красавца француза, взявшего в жены ее сестру, она тем самым пятнала и свою репутацию, и репутацию семьи, и доставляла много горьких минут Екатерине? Возможно, жизнь Натальи Николаевны была настолько ничем не заполнена, что светские успехи, ухаживания были ее единственным удовольствием, от которого она не в силах была отказаться, будучи бесконечно далекой и от литературы, и от забот Пушкина - редактора "Современника".
         А он в это время активно собирал материлы к следующему номеру своего журнала, первому за 1837 г. Надо было еще получить разрешение от Бенкендорфа на продолжение издания: предыдущее было дано всего на год. Он договорился с А.И.Тургеневым о написании и публикации статей, посвященных его встречам с Гете, шотландским впечатлениям и работе в парижских архивах; с генералом Толем; просил А.Ишимову о переводах с английского; отбирал художественные произведения (среди них - "Бородино" Лермонтова и стихи из Германии Тютчева), писал сам. Однако, несмотря на публикацию романа "Капитанская дочка", получившего самые восторженные отзывы у читателей, число подписчиков снизилось до 400; отказал в помощи и Краевский, занимавшийся корректурой и связями с типографией, - Пушкин срочно подыскивал ему замену. Печально то, что после гибели поэта он вернулся в "Современник", но как тяжел был его уход для Пушкина - в самый трудный период его жизни: он остался практически в одиночестве и в журналистике, и в светской и частной жизни.
         Он вновь оказался лицом к лицу с судьбой: только теперь лицо судьбы обрело реальные черты Дантеса. Но Пушкин не привык подчиняться никому и ничему, кроме своей совести, он творил собственную жизнь вопреки обстоятельствам, преображая ее творчеством, не только поэтическим, но и человеческим: он не мог существовать в условиях, которые ему насильно навязывали извне, он выдвигал свои требования, противопоставляя свое видение мира, - и боролся за это. При столкновении с подлостью, несправедливостью не в его правилах было уходить в тень, напротив - он выступал вперед, заставляя услышать себя, открыто бросая вызов противнику: будь то продажная журналистика в лице Булгарина; или правительство, которое стремилось к всеохватывающему контролю над каждым человеком, в лице Бенкендорфа; или светское общество, оплетавшее клеветой и сплетнями его Дом, в лице Геккеренов.
         Зло приобрело привлекательные черты конкретного человека, который вобрал в себя пороки развращенного подобострастием и страхом опалы общества - черты Дантеса. Посылая ему в ноябре вызов на дуэль, Пушкин словно готов был выйти к барьеру со всем высшим светом, жившим сплетнями и праздными толками: они, как туман, как морок, как трясина, затягивали в себя всё живое, светлое, непосредственное.
         В целом позиция Пушкина ясна. Но чего добивались от него Геккерены? Дантес, выбрав Наталью Николаевну в качестве объекта своей мнимой влюбленности, демонстрация которой ему была нужна для достижения низменных корыстных целей, уже не мог остановиться, во-первых, потому, что в противном случае эти скрытые цели станут явными для всех, а это означало бы позор и конец карьеры, а во-вторых, и потому, что он зашел настолько далеко в глазах светского общества, что, пожалуй, уже и сам не знал, как всему этому положить конец. Пушкин первым ноябрьским вызовом заставил Дантеса совершить поступок, который тот совершать не собирался: жениться. Но под угрозой стояла карьера Геккерена-старшего (да и его собственная тоже), и они вынуждены были действовать не так, как им того хотелось, а так, как того требовали порядочность и чувство справедливости Пушкина. голландский посланник, и без того раздраженный ухаживаниями своего "непонятно кого" (по выражению Александра Карамзина) за красавицей Пушкиной, только мечтал удалить ее из Петербурга, надеясь с помощью анонимного пасквиля вызвать вспышку ревности у Пушкина, следствием чего явилось бы их бегство в деревню. Но его мелочные расчеты не оправдались: Пушкин в своем поведении руководствовался другими жизненными принципами, нежели безымянная клевета и порочные страсти. Геккерен-старший, привыкший повелевать другими и вершить большую политику, не мог примириться с тем, что вынужден действовать "под диктовку" какого-то нищего камер-юнкера.
         Столкновение, начавшееся как легкий водевиль, превращалось в кровавую трагедию. Но многие ли это понимали? Из ближайшего пушкинского окружения - почти никто, может быть, только Жуковский и сестра Натальи Николаевны - Александрина.

IX.

         Итак, по сравнению с ноябрем ситуация не только не изменилась к лучшему, но стала непереносимой. Теперь уже на правах близкого родства, стремясь сохранить реноме в глазах света, Геккерены пытались проникнуть в дом Пушкина, оскверняя его грязью и пороком. В действительности Геккерен был раздражен до крайности: выходило, что он действовал "по указке" мелкого придворного, неблагонадежного сочинителя, принеся в жертву сначала собственное спокойствие, а потом и приемного сына, приняв в свой дом абсолютно ненужную, бесприданную невестку. Противостояние достигло той точки, когда разрешение конфликта возможно только путем удаления одной из сторон. Целью Геккеренов было уничижение Пушкина, выставление его на всеобщее посмешище, целью же Пушкина - сохранение чести и достоинства и разоблачение перед обществом гнусного поведения голландского посланника.
         Вряд ли он добивался именно смерти одного из Геккеренов, скорее - дискредитации их мнимого "du comme il faut", ему важно было сорвать с них маску благопристойности и показать их истинное, глубоко порочное лицо. И своей собственной смерти Пушкин искал меньше всего: об этом говорят и его напряженная работа над "Современником", и планы на ближайшее будущее, и творческий подъем.
         Он был убежден, что поведением Дантеса-Геккерена руководил его приемный отец, что вполне соответствовало действительности последних двух лет. Поэтому, посылая оскорбительное письмо голландскому посланнику 25 января, он тем самым расставлял все точки над i, давал ему понять, что прекрасно осведомлен о его подлинной роли во всей этой истории. К тому же оскорбление, нанесенное лично ему, Геккерен-старший как лицо дипломатическое не мог оставить без внимания: оно требовало от него ответного шага, и этим шагом мог быть только вызов, а не улаживание картеля, как это было в ноябре 1836 г. Геккерен, получив это письмо, тут же обратился за советом к графу Строганову, который должен был признать, что вызов неизбежен.
         И вот тут интересно обратить внимание на то, что вызов был послан Пушкину не от лица Геккерена, а от лица Дантеса, которому, конечно, тоже досталось в этом послании, но все же не так, как голландскому посланнику. Неужели Геккерен настолько испугался за свою жизнь и карьеру, что предпочел подставить под пушкинский выстрел грудь своего обожаемого сына? Или на этот раз Геккерен-младший решил-таки доказать, что он не боится выйти к барьеру?
         Пушкин стремился сохранить полученный вызов в тайне, опасаясь, что вмешательство друзей вновь приведет к иллюзорному примирению: на этот случай он даже написал, хотя и не отправил, письмо Бенкендорфу, в котором разоблачал перед правительством действия Геккерена-старшего. Это письмо должно было быть распространено в обществе в случае гибели самого поэта. Отправляясь на Черную речку он - с той же целью - положил в карман сюртука копию своего оскорбительного письма Геккерену и на обратном пути, уже будучи смертельно раненным, просил Данзаса поступить с этим письмом так, как тот сочтет нужным. И, в самом деле, о предстоящей дуэли практически никто не знал: очевидно, догадывались кн.Вера Вяземская и Александрина Гончарова, но они ничего не могли изменить; наверняка знала старинная приятельница Пушкина, баронесса Евпраксия Вревская (в девичестве Вульф), именно в эти дни гостившая в Петербурге и видевшаяся с поэтом ежедневно, но она в своих воспоминаниях ни словом не упоминает о причинах дуэли, хотя и утверждает, что он был откровенен с нею.
         Что же она, бесконечно уважавшая и любившая Пушкина, могла скрывать? Сожаление поэта о наивном и легкомысленном поведении его жены, не могшей (или не хотевшей) остановить вызывающее ухаживание поклонника, женатого на ее родной сестре? Или (если верить предположению Франса Суассо об осенней беременности Екатерины гончаровой) позор внутри семьи, который, хотя и был прикрыт пристойной свадьбой (не это ли имела в виду тетка сестер Е.И.Загряжская, письменно благодарившая Жуковского за помощь в улаживании ноябрьского картеля и обронившая странную фразу: "...и так все концы в воду"?), однако самого факта бесчестия не снимал? А если это верно, то понятно, что о подобных вещах не то что писать, но и говорить вслух нельзя было, не запятнав имени и Дома Пушкиных. Вот почему и сам поэт никому из ближайших друзей не мог рассказать подлинной правды о тех горестных событиях, в которые он против своей воли был вовлечен, а те немногие, кто все же знал об этом, хранили молчание.

Х.

         Дуэль Пушкина с Дантесом состоялась 27 января в 4 часа дня.
         Пушкин был смертельно ранен, Дантес слегка контужен. Весть о тяжелом ранении поэта уже к вечеру распространилась по Петербургу. У его постели постоянно дежурило несколько врачей, в том числе в.И.Даль, и близкие друзья. Наталья Николаевна находилась то в забытьи, то безудержно рыдала, так что и за ней требовался уход. Ночью хирург Арендт привез и зачитал Пушкину записку, написанную собственноручно царем, о том, что тот прощает его и берет на себя заботу о жене и детях поэта. На словах же передавал приказание о необходимой исповеди и причастии: Николай I все еще был уверен в безбожии Пушкина, но он уже и без этого ничтожного напоминания совершил православный обряд.
         На следующее утро к квартире умирающего началось настоящее паломничество, так что не только к дому Волконской на набережной Мойки 12, где Пушкины снимали квартиру, нельзя было подойти, но даже проехать по ближайшему Певческому мосту, и Даль стал ежечасно вывешивать бюллетени о состоянии здоровья Пушкина. В первой половине дня светское общество еще выражало сочувствие Дантесу и Геккерену и даже злорадствовало по поводу ранения поэта, но к вечеру переменило свое мнение. Стали раздаваться угрозы в адрес Геккеренов и даже голландского посольства.
         Александр Сергеевич Пушкин скончался 29 января в 14:45. Попрощаться с телом великого поэта приходило столько людей, что в квартире надо было убрать стену. Отпевание, как камер-юнкеру, было назначено в придворной церкви, но по распоряжению императора и начальника III отделения, опасавшихся народного возмущения, проходило в крошечной приходской церкви. Тело Пушкина перенесли туда глубокой ночью, а на шестерых друзей, несших гроб поэта, приходилось 15 жандармов. Граф Г.А.Строганов взял на себя все хлопоты и расходы по организации похорон. Однако всё по тому же распоряжению правительства всякие торжественные проводы и официальное прощание было запрещено.
         Согласно последней воле поэта он был погребен на кладбище Святогорского монастыря в Псковской губернии. Дрожки с телом, не считая жандармов, сопровождали только безутешный крепостной дядька Александра Сергеевича, Никита Козлов, ни разу не разлучавшийся с ним при жизни, и А.И.Тургенев. Наталья Николаевна по состоянию здоровья не могла присутствовать ни на отпевании, ни на погребении.
         Автор единственного некролога, опубликованного в российской прессе (в "Литертурных прибавлениях к Русскому инвалиду"), кн.В.Ф.Одоевский, за слова "Солнце нашей Поэзии закатилось" получил строжайший выговор от Бенкендорфа. Даже причины смерти Пушкина было запрещено обсуждать во всеуслышанье: по официальной версии он якобы скончался от неизвестной болезни. Зато многие западноевропейские газеты поместили большие обзоры, посвященные трагической гибели первого русского поэта.
         Оправившись от нервного потрясения, Наталья Николаевна Пушкина, первая красавица Петербурга, с детьми и сестрой Александриной уехала в Полотняный Завод, где прожила безвыездно до зимы 1841 г.
         По делу о дуэли была назначена следственная комиссия. Дантеса приговорили к разжалованию в солдаты и немедленной высылке из страны. Он покинул Россию в начале марта 1837 г., через три с половиной года, как впервые ступил на Петербургскую мостовую.
         Николай I написал довольно грозное письмо мужу своей сестры, голландскому кронпринцу, называя Геккерена "гнусной канальей" и прося немедленно его отозвать. голландский посланник навсегда уехал из России в мае того же года, увозя с собой невестку - Екатерину Николаевну, немалое состояние и громкое возмущение на несправедливое гонение. Спустя несколько лет он был назначен посланником в Вену и на этом посту оставался до 1875 г.(!).
         Жорж Дантес-Геккерен со своей женой поселился в Эльзасе в имении родного отца. Вскоре бывший кавалергард российской армии сделал во Франции блестящую политическую карьеру. Свое трехлетнее пребывание в Росии, во время которого он убил великого поэта и взял в жены нелюбимую женщину, родившую ему единственного наследника и умершую в 1843 г. от родов, он всю жизнь рассматривал как досадный эпизод своей богатой авантюрами биографии.

Дуэль 1837 г. была спровоцирована не столько непорядочным поведением Геккеренов, сколько самой атмосферой Николаевского правления - двуличной, лицемерной, пропитанной страхом, доносами и сплетнями, той атмосферой, в которой любые формы свободомыслия и внутренней независимости душились в зародыше. Пушкин в одиночку вынужден был защищать не только честь своей семьи (это-то как раз понятно: здесь он не нуждался ни в чьей помощи), но и свою гражданскую честь, и честь писателя и журналиста. В этих вопросах поэт не шел на компромиссы: не спасался бегством, не искал самооправданий - он боролся, отстаивая свою точку зрения, делая ее достоянием общественного мнения.
Эти принципы честности и гласности, которыми руководствовался Пушкин во всем, что касалось литературы, журналистики, гражданской позиции и отстаивая которые он погиб, оказались востребованы обществом и сформировали то уникальное положение русского поэта, которое принципиально отличало его в течение 200 лет от положения поэта западных стран. На протяжении этого времени отношения поэта и российской власти складывались по-разному: поэт мог служить ей (в XIX в. таких примеров не вспомню, а в ХХ - Маяковский, я имею в виду выдющихся, конечно, мастеров, а не графоманов); поэт мог, будучи приближенным к представителям высшей власти, пытаться просвещать их, облагораживать, предупреждая несправедливость, борясь с невежеством и невоздержанностью (как Державин, Карамзин, Жуковский); мог выбрать позицию абсолютного гражданского невмешательства (как Фет, Волошин); а мог, как Пушкин, оставаясь честным и внутренне независимым, находиться в оппозиции к тирании власти, не только не скрывая этого, но делая свою позицию достоянием гласности, открыто обсуждавшуюся в обществе. Не только "грациозный гений" Пушкина (по меткому выражению П.Я.Чаадаева), но и его гражданская позиция подняли поэта на вершину русской и мировой культуры. Вот почему для русского человека не Лермонтов, не Толстой или Достоевский, а именно Пушкин стал олицетворением всего самого дорогого, что у нас есть.

[1] Тайный надзор над А.С.Пушкиным был установлен в 1826 г. и снят в 1872 г., спустя 35 лет после его гибели (!)

[2] Именно этот плагиат позволил Пушкину убедиться в сотрудничестве Булгарина с III отделением: рукопись существовала в двух экземплярах, и второй был у самого поэта.

[3] Ср.: "Наружность его показалась мне замечательна: он был лет сорока, росту среднего, худощав и широкоплеч. В черной бороде его показывалась проседь; живые большие глаза так и бегали. Лицо его имело выражение довольно приятное..." (гл.II "Вожатый"). "Ей казалось лет сорок. Лицо ее, полное и румяное, выражало важность и спокойствие, а голубые глаза и легкая улыбка имели прелесть неизъяснимую" (гл. XIV "Суд").

[4] М.А.Корф - однокурсник Пушкина, сделавший блестящую, самую удачную из всех лицеистов карьеру в царствование Николая I: в 1839 г. тайный советник. Поэт никогда не был с ним близок, а в 1819 г. даже вызвал его на дуэль за оскорбление, нанесенное Корфом крепостному дядьке Пушкина, Никите Козлову. Ссора была улажена, но сам факт примечателен: Александр Сергеевич заступался за честь своего крепостного, который, во-первых, никак сам себя защитить не мог, а во-вторых, это говорит о том, что понятия "чести, благодарности, преданности" для Пушкина не имели социальной принадлежности, а были важны сами по себе. Для нас-то, живущих в XXI в., это само собой разумеется, а вот 200 лет назад поступок поэта потряс окружающих. Через 6 лет Пушкин поведет себя подобным же образом: когда немка, управляющая в Михайловском, оскорбит крепостную няню Арину Родионовну Яковлеву, Пушкин уличит первую в воровстве и выгонит с позором. Но других таких случаев, когда дворянин защищает честь оскорбленного крепостного, я, право слово, не знаю.

[5] В конце правления Николая I Ф.И.Тютчев вынужден был подать в отставку (а он был тайным советником), потому что не только открыто заявил о своей любви к Е.Денисьевой, но и ушел к ней от своей законной жены. Если бы он просто изменял супруге, тайно наняв квартиру и превратив любимую женщину в содержантку, которую он навещал бы раз в неделю, двор его, скорее всего, просто бы пожурил, не требуя отставки.

[6] Однажды на балу кн.П.Долгоруков, стоя за спиной Пушкина и скосив глаза на Дантеса, поднял над головой поэта руку со сложенными в виде рогов пальцами.

[7] Эту версию выдвинул нидерландский исследователь Франс Суассо в книге "Поэт. Дама. Дипломат. Последний год жизни Александра Пушкина". С ним согласны Р.В.Иезуитова и Я.Н.Левкович.

[8] Идалия Полетика - внебрачная дочь гр. Г.А.Строганова, дальнего родственника гончаровых, которого хорошо знал А.С.Пушкин. И.Полетика так ненавидела Пушкина, что когда - спустя много лет после его гибели - узнала об открытии памятника поэту в Одессе, то написала, что приедет специально, чтобы на него плюнуть.

[9] Князь Петр Долгоруков, чьей рукой написана анонимка, был известен своей нечистоплотностью: жадный, завистливый, злобный, он и сам был приверженцем однополой любви, а в его биографии это было не единственное подобное послание.

[10] Родной брат Александра Ивановича Тургенева, Николай, в 1826 г. был заочно приговорен Следственным комитетом к пожизненной каторге за активное участие в деятельности тайных обществ. В момент восстания он находился в Лондоне, у брата Сергея - сотрудника Российского посольства, и не вернулся на Родину по требованию правительства, став политическим эмигрантом. Его имущественными делами в России занимался А.И.Тургенев, проводя большую часть времени за рубежом. Николай Иванович смог приехать в Россию только после амнистии декабристам, объявленной Александром II в 1853 г.

Начало Окончание