| |
Александр Щедрецов
В.Г. Короленко. Годы учения
"Историю моего современника" В.Г. Короленко считал своим главным литературным
трудом. Это книга воспоминаний, жанр которой сам автор определил методом исключений:
"Эти записки не биография, потому что я не особенно заботился о полноте биографических
сведений; не исповедь, потому что я не верю ни в возможность, ни в полезность публичной
исповеди; не портрет, потому что трудно рисовать собственный портрет с ручательством за
сходство. /.../ В своей работе я стремился к возможно полной исторической правде, часто
жертвуя ей красивыми или яркими чертами правды художественной. Здесь не будет ничего,
что мне не встречалось в действительности, чего я не испытал, не чувствовал, не видел".
"Историческая правда" не жанр, но именно она интересует нас в данном случае.
История российского школьного образования, если брать её по большому счёту, вот
уже двести лет, как топчется на месте. За эти годы в стране происходили революции,
менялись правительства, выдумывались всевозможные реформы, в том числе школьные, -
между тем читаешь воспоминания об ученических годах известных людей либо книги
классиков, посвящённые школе, и за редким исключением всюду одно и то же: бестолковые
программы, ограниченные либо агрессивно настроенные учителя, долбня, долбня, долбня...
далее учитель-отдушина (почему-то в каждой книге есть такой), шутки, часто злые, учеников
над учителями и дружный вздох облегчения по окончании школы.
Воспоминания В.Г. Короленко в этом смысле не являются исключением. Учиться ему
довелось в четырёх учебных заведениях Малороссии: двух пансионах и двух гимназиях. О
первом пансионе, пани Окрашевской, рассказано немного. Поместили его туда в
шестилетнем возрасте, и двузайцевые ("интегрированные") уроки пани - "география на
французском" - в непродолжительное время довели мальчика до лихорадки. Тогда его
переправили в большой пансион - пана Рыхлинского. "Нельзя сказать, чтобы в этом
пансионе господствовало последнее слово науки", - вспоминает В.Г. Короленко. "Кос-ти
пере-ломаю!.. все кости..." - коронная присказка директора пансиона. Костей, правда, не
ломали, зато по рукам линейкой били, и больно. Система обучения языкам была довольно-
таки оригинальна. Один день пансионеры должны были говорить только по-немецки, другой
- только по-французски. Проговорился на родном языке - подставляй руки для битья. Самое
скверное, что со временем среди пансионеров система приобрела характер игры, с оттенком
злорадства. Проговорившемуся вешали линейку на шею, и, если он не находил случая
уличить в языковом прегрешении кого-либо другого, учитель бил его. Здесь же, в пансионе
пана Рыхлинского, мальчик Короленко впервые столкнулся с педагоги-ческим садизмом -
явлением, широко распространённом в тогдашних учебных заведениях. Учитель математики
пан Пашковский на занятиях развлекался тем, что холёными ногтями, как гарпия, впивался в
головы запутавшихся в задаче малышей, либо сбивал их с ног метко пущенными подушками
(дортуар и классная комната было одно и то же), либо железной рукой раскачивал над
подоконником, грозясь бросить на улицу. Неудивительно, что отношения с математикой у
Короленко не сложились.
Противоположностью Пашковского был учитель французского языка, мосье Гугенет,
сам большой проказник. С ним пансионеры чувствовали себя по-товарищески, на равных - и
зря. Как-то раз, когда во время купанья они стали засыпать выходившего на берег француза
песком (шутка, которую выдумал сам Гугенет и от которой изрядно доставалось
воспитанникам), мосье вдруг озверел и бросился за шалунами. Это был аффект, вспышка
гнева, и дело могло иметь самые серьёзные последствия: счастье, что мальчики успели
убежать. Когда через несколько лет Короленко встретил Гугенета в гимназии, то не сразу
узнал его: так тот успел преобразиться, сделавшись чопорным, затянутым в учительский
мундир сухарём.
Этническая ситуация в Малороссии тех лет была специфической. Житомир, родной
город Короленко, населяли украинцы, поляки, русские, евреи. Католическая вера уживалась
с православной, униатской, иудейской. Население говорило на польском, украинском и
русском языках. Мать Короленко была полька, католичка, и родным языком писателя был
польский. Ситуация резко изменилась после поражения польского восстания 1863 г.
Началась политика обрусения западных окраин России, и отец Короленко, судья, счёл
необходимым переориентировать сына на русский язык и русскую культуру. Обрусение
коснулось и школьной сферы. Из пансиона пана Рыхлинского Короленко перевели в
житомирскую гимназию, и началась двухлетняя полоса гимназической жизни.
Конец 50-х годов был временем очередных исканий русской педагогической мысли.
Бывший попечителем Киевского учебного округа Н.И.Пирогов, начав с борьбы за полную
отмену телесных наказаний, кончил тем, что на путях компромисса счастливо примирил
теорию с практикой. Розги были сохранены, но употребление их было тщательно
регламентировано. Появились знаменитые "Правила" - учёные таблицы, призванные
украшать учебные заведения и трактующие, за какой проступок какое следует наказание.
Правила эти, впрочем, продержались недолго: в одних учебных заведениях сразу отказались
от розог, в других секли по старинке, не заглядывая в "Правила". "В этом споре, -
вспоминает Короленко, - на долю житомирской гимназии выпала своеобразная известность.
Оказалось, что по количеству случаев порки она далеко оставила за собой все остальные: в
1858 году из 600 учеников было высечено 290. Это было в семь раз чаще, чем, например, в
киевской первой. Простодушные старозаветные педагоги, с директором Киченком во главе,
проставили в своём ответе на запрос Пирогова эту красноречивую цифру, очевидно, не
предвидя эффекта, который ей суждено было вызвать".
Уровень и способы преподавания в гимназии мало чем отличались от пансионерских.
Короленко представляет читателю целую галерею своих учителей. Вот директор гимназии,
Герасименко, при первом своём появлении:
"...Дверь широко и быстро открылась. В класс решительной, почти военной походкой
вошёл большой полный человек. "Директор Герасименко", - робко шепнул мне сосед. Едва
поклонившись учителю, директор развернул ведомость и сказал отрывистым, точно лающим
голосом:
- Четвертные отметки. Слушать! Абрамович... Баландович... Буяльский... Варшавер...
Варшавский...
Точно из мешка, он сыпал фамилии, названия предметов и отметки... По временам из
этого потока вырывались краткие сентенции: "похвально", "совет высказывает порицание"...
"угроза розог", "вып-пороть мерзавца". Назвав мою фамилию, он прибавил: "много
пропущено... стараться"... Пролаяв последнюю сентенцию, он быстро сложил журнал и так
же быстро вышел".
Вот сторож Мина, одна из обязанностей которого - сечь учеников. Широкая скамья,
два пучка розог и помощник - в глубине карцера. Одни гимназисты орут благим матом,
другие привыкли и терпят.
Вот получающий наслаждение от изощрённых словесных издёвок над детьми учитель
немецкого языка Кранц. Поздней с именем Кранца будет связан крупный скандал: одна из
мещанок принесёт в гимназию ребёнка от Кранца, и тому придётся уйти.
А это - учитель математики, "...маленький, круглый Сербинов, человек восточного
типа, с чертами ожиревшей хищной птицы. Он был груб, глуп и строг, преподавал по своему
предмету одни только "правила", а решение задач сводилось на переписку в тетрадках; весь
класс списывал у одного или двух лучших учеников, и Сербинов ставил отметки за чистоту
тетрадей и красоту почерка". Мальчика, пришедшего с порки. учитель цинично
расспрашивает о подробностях экзекуции и, зная, что тот не имел возможности
подготовиться к уроку, с наслаждением ставит ему в журнал единицу.
Коллекция учителей, выведенных Короленко, богата, но общее впечатление от неё
удручающее. В конце концов почти все они сливаются в один дурной ряд. Одеревеневший от
культа классной дисциплины учитель немецкого языка Лотоцкий; не способный
сосредоточиться на теме урока, постоянно отвлекающийся на рассказы из собственной
жизни учитель французского языка Лемпи; реагирующий исключительно на грамматические
ошибки учитель русского и славянского языка Егоров ("Балл дам! Балл дам! Балл дам!");
предтеча чеховских учителей учитель географии Самаревич: "Дежурный! Отведи его в
тёмный карцер". С Самаревичем связана целая трагикомическая история. В 80-х годах его
жена взяла разрешение держать ученическую квартиру, и однажды в квартиру нагрянули
жандармы. Одного гимназиста арестовали и увели за хранение запрещённой литературы, и
Самаревич был так потрясён случившимся, что несколько дней ходил с остолбенелым
взглядом, а в одно из утр его нашли мёртвым. А вот ещё один одеревеневший - учитель
латыни, старик Радомирский. С его урока можно было незаметно выскользнуть из класса и
отправиться куда угодно.
Были в житомирской гимназии и порядочные учителя, но каждый непременно с
каким-нибудь изъяном. Был увлечённый своим искусством учитель рисования Собкевич -
ни во что не ставивший все прочие предметы и грубо кричавший на учеников, если у них
что-то не получалось. Собкевича убрали, когда началось обрусение. Был добрый священник
Овсянкин, никак не умевший соединить доброту с дисциплиной. Его заменили сухим и
строгим законоучителем Сольским. Был учитель химии Игнатович - робкий, с пухлыми
розовыми щеками. При нём класс перестал учиться. К Игнатовичу относились с
сочувствием, но химию никто из гимназистов не знал. Был словесник Андриевский,
бредивший "Словом о полку Игореве" и собиравшийся защитить диссертацию по "Слову".
Но, кроме "Слова", его ничто не интересовало. Был, наконец, учитель Прелин, тоже человек
порядочный, но предметом своим он, видимо, заинтересовать не умел, потому что
Короленко даже не упоминает о предмете.
В силу обстоятельств отцу Короленко пришлось сменить место службы. Семья
переехала в Ровно, и мальчик доучивался в ровенской гимназии. Тем временем
педагогические эксперименты на высшем уровне продолжались. Тогдашний министр
народного просвещения Д.А.Толстой поделил все учебные заведения на классические и
реальные, но проведение реформы затянулось. В результате, начав обучаться в Житомире по
классической программе, Короленко вынужден был сменить латынь на математику:
"Только уже в Ровно из разговоров старших я понял, что доступ в университет мне
закрыт и что отныне математика должна стать для меня основным предметом изучения.
Во время проверочного экзамена я блестяще выдержал по всем предметам, но
измучил учителя алгебры поразительным невежеством. Инспектор, в недоумении качая
головой, сказал отцу, ожидавшему в приёмной:
- Мы его, пожалуй, примем, но вам лучше бы пустить его "по классической".
Это, конечно, было совершенно верно, но не имело никакого практического смысла.
Мой отец, как и другие чиновники, должен был учить детей там, где служил. Выходило, что
выбор дальнейшего образования предопределялся не "умственными склонностями" детей, а
случайностями служебных переводов наших отцов.
Уже вследствие этой наглядной несообразности реформа Д.А.Толстого была
чрезвычайно непопулярна в средних кругах тогдашнего общества и, без всякого сомнения,
сыграла значительную роль в оппозиционном настроении застигнутых ею молодых
поколений..."
Знакомство с новой гимназией началось с эпизода, мало настраивающего на учёбу.
Раз, забредя на кладбище, Короленко увидел, как четверо гимназистов выскабливают на
памятнике какие-то слова. Оказалось, что несколько лет назад гимназическое начальство,
преследуя ученика младших классов Янкевича, заперло его, больного, в сырой, холодный
карцер: "за невнимание на уроке". Когда вечером сторож открыл дверь, мальчик был без
сознания. Его пытались привести в чувство, но он кричал, метался, прятался от кого-то и
умер, не приходя в сознание. На могиле Янкевича гимназисты вырезали "ofiara srogosci" -
"жертва строгости". Надзиратель Дидяткевич время от времени соскабливал надпись, но она
появлялась вновь и вновь, став символом гимназического товарищества.
Любопытно, что о ровенских учителях Короленко почти ничего не пишет. Едва ли
они отличались от житомирских: педагогическая топография России была однородна.
Скорей всего, писателю просто не хотелось повторяться.
Во всякой книге воспоминаний, как уже было сказано, есть учитель-отдушина, или
учитель-исключение, или просто настоящий учитель, встреча с которым влияет на всю
последующую жизнь ученика. Таким учителем был словесник Вениамин Васильевич
Авдиев. Ему Короленко посвятил отдельную главу. Именно Авдиев познакомил Короленко
с литературой как искусством, от Авдиева услышал он о Тургеневе, Писемском, Гончарове,
Помяловском, Некрасове, Добролюбове, Шевченко. Учитель давал юноше книги из своей
библиотеки, и потом они вместе обсуждали их. Можно предположить, что во многом
благодаря этой встрече Короленко стал писателем. Был, впрочем, и у Авдиева изъян: он пил
и во хмелю вёл себя с дерзко. Случалось, что ученики встречали его на улице пьяным - но на
следующий день он приходил как ни в чём не бывало и проводил интересный урок.
Смелость авдиевского преподавания словесности дошла до начальства и привела к его уходу
из житомирской гимназии. Для Короленко это была огромная потеря. Вместо Авдиева
прислали учителя Балмашевского - добросовестного, но ограниченного человека.
День окончания гимназии был праздником. Полоса бестолковщины и унижений
закончилась, впереди была целая жизнь.
|
|
|
|
