Михаил Бару
Новый русский хайбун-2

Прошел ливень. С громом, молнией и сильным ветром. Обычный ливень, каких этим летом по два на неделе. После него на земле желтые листья. Совсем немного. Где-то они в кронах прятались. До поры. Наверное, им было неловко. Все еще, а они уже. Не утерпели - сорвались. Да нет еще никакой осени. Еще и лета толком не было. Мало ли от чего может пожелтеть лист и разбиться вдребезги утренний воздух. И стая птиц просто носится по небу от избытка своих птичьих чувств, а вовсе не собирается... Да и вообще это вороны. Куда они денутся.
А взгляд у нее не холодный, нет. Просто устала.

Сегодня у меня была собака. Нет, мне ее не давали поносить, и она не приходила ко мне в гости. Я сам к ней пришел. Взял удочки и пошел ловить рыбу подальше от деревни. Если пройти километра три от моего дома вниз по течению Оки, то как раз придешь к старой барже, вытащенной на берег. Там хорошее, тихое место. В этой самой барже собака и живет. Рыбаки ее подкармливают, а когда не подкармливают... она и сама стащит. Но совесть имеет - тащит только закуску. Чтобы бутылку взять - это ни-ни. Она давно возле рыбаков крутится - понимает, что к чему. Откликается на любую кличку. Даже когда и не зовешь ее вовсе. Придет и смотрит. Собаке отказать трудно. Если бы я умел так смотреть, как она - мне бы никогда ни в чем не отказывали. Даже самые краси... Ну, да я не о том. Дал я ей кусок колбасы, который собирался немного поджарить на углях. Потом еще один. Когда колбасы не осталось, я открыл банку шпрот. Запил пивом съеденные ею шпроты и пять сдобных сухарей с изюмом. Шестой в нее уже не влезал, и она закопала его неподалеку. От предложенной сигареты отказалась. Потом мы смотрели на поплавки, на проплывающие мимо облака и лодки, на двух цапель, бродящих вдалеке по отмели. Жаль, конечно, что у тебя не клюет, думала она мне. А то б рыбки свежей... Знаешь, приходи завтра. Какая тут рыбалка, когда ни кусочка колбасы... Вот завтра обязательно. Тут лещ берет. Сама видела, как один мужик, на мотыля... Только ты, это... будь другом, на всякий случай шпроты захвати, а?

Ох, и клюнет сейчас...
Задремавшая было собака у ног
Приоткрывает глаз

Еще вчера оставалось три дня лета, а уже сегодня послезавтра осень. Но еще тепло. В полдень даже жарко. Ваша сестра еще порхает по улицам в небрежно накинутом на голое, загорелое и упругое. Скоро, скоро все будет шерстяное и с начесом, и в три слоя, и как же это, черт побери, у тебя расстегивается-то! А пока... пока эта бретелька так легка, что можно ее и взглядом отодвинуть. Наш брат это чувствует. И бросает такие взгляды... Нет-нет, да и смахнет тайком каплю сала, дрожащего в уголке глаза.

Видел гусеницу. Толстую, черную, с белыми пятнышками на спине. Ползала по скамейке то вперед, а то назад. Правда, я не очень понял, где у нее зад, а где перед, так что она могла ползать совершенно противоположным образом, а вовсе не так, как мне показалось. Зачем были эти странные поползновения в конце сентября? Все приличные гусеницы уже давно окуклились и летают во сне на новеньких, разноцветных крылышках. Впрочем, может быть, она до этого момента все пела, а теперь решила этаким образом поплясать. Кто ж их, гусениц, разберет. А вот фортепьянную музыку уже холодно слушать. Только если концерты для фортепьяно с оркестром. Да и то не всегда. Сейчас хорошо виолончель или саксофон. Можно даже контрабас, но это ближе к началу отопительного сезона. А еще лучше чай горячий с лимоном и сухариками, только что насушенными из сдобной булки. Умакиваешь их в мед, или варенье, или сгущенное молоко, а потом хрустишь так, что не слышно, о чем говорит диктор в последних известиях. Хотя... Что он хорошего может сказать, этот диктор? Уж лучше бы тоже хрустел, чем каркать.

За что, среди прочего, люблю свою деревню, так это за множество тропинок. Есть, конечно, и у нас тротуары, и на них даже есть в некоторых местах асфальт, но хочется сойти с них поскорее и айда по тропинкам шуршать, шуршать всласть красным кленовым и желтым березовым. У нас, кстати, и листья падают медленнее. Не городские. Куда им торопиться. Да и не падает он - летит. Это городской лист торопится упасть, потому что его ждет злой и похмельный дворник с метлой. А нашего, деревенского, кроме его уже лежащих собратьев никто не ждет. Вот он и летит, летит... Иной кленовый лист такие пируэты выделывает, прежде чем приземлиться - лыжники, которые с трамплина прыгают - отдыхают в травматологии. Теперь лысеть хорошо - за компанию. Опавшие листья везде. Кажется, только в супе их нет... Впрочем, если мелкие, березовые, то и в нем... Где-то вдалеке собаки не то еще лают, не то уже кашляют от холода. Не разобрать. Тучи, цвета воронова крыла и вороны цвета туч. И всё мечется, суетится по небу. Тучи так и вовсе в недоумении - то ли последний дождь лить, то ли первый снег сыпать. Точных указаний сверху не поступало - одни слухи, да и те непроверенные. Ну, недолго ждать осталось. Только и успеешь вздохнуть, да взгляд оторвать от листа падающего, от птицы улетающей - а уже и Покров на дворе.

Тихо в библиотеке. Так тихо, что слышно, как пролетают белые мухи за окном. В гардеробе старушка вяжет шарф длиной в двенадцать месяцев. Толстая и шерстяная анаконда уползает куда-то вглубь, под прилавок. В читальном зале старичок, с авторучкой в нагрудном кармане пиджака, дремлет над наукой и жизнью. Скучающая библиотекарша о чем-то беззвучно шевелит губами и рисует пальцем на толстых и пыльных листьях гортензии. Гортензия старая. Она еще помнит как на полке, над ее горшком, стояло полное собрание сочинений вождя. Ей тесно в горшке и к непогоде корни просто выкручивает. Но она не жалуется. В конце концов, поливают регулярно и не тушат окурки в горшке. Через неплотно прикрытую дверь каморки в глубине читального зала слышно, как кто-то говорит по телефону. "Надь, шампанское, нарезку и фрукты оплачивает профсоюз. Все остальное приносим сами. Ну, как что? Салатики. Вас трое придет - так три и принесете. Ты со своим будешь? Только не надо перцовку. Клюквенную лучше... Да ничего не делаем. В хранилище часа два порядок наводили. Все уши в пыли. Чай пили с тульскими пряниками. Ленка принесла. Она с внуком приходила. С Минькой. Шустрый мальчонка. Пока мы трепались - залез под стол и нарисовал самолет черным фломастером на ленкином сапоге. Ага. Бежевые. Которые она на прошлой неделе купила. Еще занимала на них до получки". Начинает смеркаться. На стенде "Край родной" лица лучших людей города и района нахмуриваются. Только банка с вареньем, нарисованная на объявлении о заседании клуба садоводов-огородников "Встреча", краснеет, как ни в чем не бывало. Завтра, в воскресенье, у них посиделки. Будут хвастаться новыми рецептами консервирования. По сотому, должно быть, разу. За стеной двигают стульями. Общество любителей поэзии собирается на вечер, посвященный некруглой дате со дня рождения Шевченко. А может, и Лермонтова. На стареньком пианино кто-то пробует брать аккорды. Пианино в ответ мычит невразумительное. Житья ему нет от этих "литературно-музыкальных композиций". Особенно по выходным. Хочется покоя, ласковых прикосновений фланели, стирающей пыль с крышки, и блендамеда с отбеливающим эффектом для пожелтевших клавиш. Два школьника, обложенные и загнанные внеклассной литературой, готовятся к сочинению. Шепчутся между собой. "Шур, а я вчера четвертый уровень прошел. А ты? А я нет. Меня маги задолбали. И мать с отцом. Всю мою конницу ухайдокали. В смысле, маги. Не, блин, Леш, ты смотри, я у Заболоцкого нарыл - людоед у джентльмена неприличное отгрыз. Я худею. А писать будем про не позволяй душе лениться и вечер на Оке. Ну, и кто после этого наша Сергевна?". Они вздыхают и снова утыкаются в книжки. В приоткрытую форточку осторожно просовывает погреться свою ветку береза. В сером голубом красном оранжевом небе сходит с ума зимний закат. Окна соседнего дома наливаются теплым медом. Тихо в читальном зале. Так тихо, что слышно, как пролетают белые мухи за окном.

Зимний вечер.
Так календарь исхудал,
Что ясно уже - не жилец...

Второй день такой туман, что ни зги не видать. Люди не могут найти дорогу на работу. У нас ведь не Москва - вышел из квартиры, задремал в лифте и следующая станция краснопресненская. У нас надо пешком, по тропинкам. Вот и не доходят. Которые посмекалистей, стали в группы сбиваться, чтоб на работу идти. Проводника берут, запас продуктов, водки, теплых вещей, выходят затемно и... не доходят. В такие туманы много ежиков гибнет. Соберутся они в гости к медвежатам, варенья малинового с собой возьмут, выйдут, и... поминай, как звали. Летом еще туда-сюда. Медвежата рычат, зовут их. Они на голос и добираются. А зимой - и рычать некому. Спят себе по берлогам. То есть, как ежик с вареньем в гости придет, то сразу просыпаются и чайник ставят или даже самовар на еловых шишках. А так - нет. Спят и лапку сосут. Вот ежики и бродят, пока не замерзнут. Потом, как развиднеется, идешь по лесу, смотришь - узелок валяется, и из него край банки с малиновым вареньем торчит. Значит и он, бедолага, неподалеку. Не дошел. А народ-то сами знаете, теперь какой... Некоторым грех на душу взять, что раз плюнуть. По весне, как подсохнет земля, ходят по лесу, собирают это варенье малиновое. После туманных зим много набирают. Что сами не съедят - так на базар несут. Их, конечно, милиция, экологи разные гоняют. Надо ж понимать, что еще и медвежата болеют от недостатка малинового варенья в организме. Какое же это детство без малинового варенья? Да кто ж нынче станет понимать... Всяк только о себе и печется. А как выйдут в лес наши дети и внуки - а там ни медвежат, ни ежат, ни варенья малинового. Ни одной, даже и малюсенькой баночки. Вот тогда и спохватимся. Ан поздно будет.

Местные подрывники-затейники начали мощную артподготовку часа за полтора до. Потом было небольшое затишье перед самой полуночью и несколько шампанских минут после нее. И все. После этого живого места на небе не было. Даже над противоположным берегом Оки, где только зубры в заповеднике, все было в гулкие малиновые и шипящие зеленые дребезги. Уши закладывало, как за воротник. А вот атака пехоты захлебнулась. Или нахлебалась. В половине третьего, выйдя на балкон покурить, почувствовал себя Джульеттой. Какой-то мужик во дворе, задрав голову, истошно кричал: "Девушки, я желаю добра и счастья, бля, ва-а-а...". Недокричал. Упал в детские санки, стоявшие рядом, и его увезла с поля боя сестричка в белой шубке.

Ветер воет так, как будто у него украли только что полученную зарплату за полгода и ключи от водительских прав на паспорт. Рот приоткроешь, и слова с языка сдувает мгновенно. Даже те, что хотел загрызть до букв, до палочек и крючочков, до точек над и незаметно сплюнуть куда-нибудь в уголок. А они раз - и вылетят.... Вроде и размером с воробья, не больше, а как на шляпу начальству или забор... да расплывутся.... А те, другие, которые, может еще и меньше, но хрустальные, но хрупкие, которые долго полируешь прежде чем, которые на ветер ни за что, которые простуживаются от неосторожного выдоха, от которых щекотно в горле, которые надо осторожно с языка на язык, из губ в губы... те не складываются. Кто ж их знает почему.

ночной снегопад
слова, слетевшие с твоих губ
тают на моих

Погода совершенно нелетная. Хочется вобрать в себя шасси, чтоб не мерзли, и прилечь где-нибудь на запасной полосе. Чтоб хорошенькая стюардесса, прибираясь в пустом салоне, щекотала пылесосом в разных местах... Стюардессы такие затейницы, когда между рейсами. А небо сегодня в мелкую дырочку. Поэтому снежинки крошечные. Будь такие слезы у девушек - они бы не катились по щекам, а висели в воздухе, как туман. И все было бы, как учили наизусть. Дыша духами и туманами, она садится у окна. Наверное, кто-то ее обидел. Какие-нибудь кролики с глазами пьяниц. Теперь везде кролики. В какой ресторан ни зайди. И только она - одна.

Вообще такая ерунда была с этим апрелем посреди января. В середине зимы, как раз к началу окончания празднования нового года - набухшие почки и ~~печень~~ зеленая трава. Мало того, стали возвращаться веснушки. Обычно-то они как улетают сразу после бабьего лета в теплые и солнечные края - так до весны их и не жди. Сразу после грачей и возвращались. А тут - здрасьте! И что-то сбилось у них в настройках. К примеру, улетали с маленького, вздернутого носика на лице смешливой девчонки лет восемнадцати, а вернуться угораздило на румпель таких размеров.... Еще и с бородавкой на самом кончике. Мечутся по лицу, встают на уши, чтобы углядеть среди изменившегося пейзажа то самое место, с которого они улетали. Все напрасно.... Хотя чему тут удивляться? Порядка теперь у нас нет ни в чем. Откуда ж ему взяться у веснушек?

Ну и метелище. Умей Ярославна на путивльской стене так стенать и завывать, как этот ветер за окном - Игоря отпустили бы домой с запасом продуктов, теплых вещей и еще тормознули попутную лошадь. На улице, перед институтом, не видать ни одной, даже самой завалящей, зги. В такую погоду работать тяжело. А вот зевать в окно, почесывать кошку или женщину за ухом, думать короткие мысли спинным мозгом - легко. Еще лучше обедать. Идти-то мне недалеко, потому как деревня. Да и при таком ветре не столько идешь, сколько низко летишь в условиях нулевой видимости. К обеду лететь легко, потому что курс держишь прямо на запах ~~её духов~~ чеснока в борще со сметаной, потом, на полпути, делаешь поворот на запах запеченной свинины на ребрышках и, уже на подходе к дому, чуть-чуть доворачиваешь влево на запах вишневого компота с ватрушками. А вот обратно на работу... просев ниже ватерлинии... да крутым бейдевиндом... Куда идти? На запах? Чем пахнут ремесла... особенно моя химия.... На этот запах только под конвоем ходят. Три раза сбивался с дороги и возвращался обратно. Первый раз на запах ~~её духов~~ чеснока в борще со сметаной. Второй раз на запах..., а уж третий.... Так и не дошел до работы. Лес-то у нас рядом, и если б мой институт был волком, то, конечно, мог бы.... Но он не волк. А дома всегда найдется, чем заняться. Зевать в окно кухни, потом спальни, потом... можно попросить, чтоб почесали за ухом. Мурлыкнуть, потереться об... ну, как получится, и почешут. Обязательно.

Днем показалось, что пришла весна. Не то, чтобы пришла, а забежала на минутку. Даже и не забежала, а так... бывает, когда позвонят по телефону и ломающимся баском спросят, волнуясь: "Юля дома?". И, услышав, что забегала на минутку и уже успела уйти к подружке, вздохнут тяжело, а на вопрос "Что передать?" пообещают перезвонить попозже.... А под вечер опять зима... и в чай сахару кладешь две ложки с горкой, и из певчих птиц только закипающий чайник на плите. Только и есть весеннего, что мандариновый сандаловый и жасминовый запах на донышке пыльного и пустого флакончика твоих духов. И пробрался этот запах так глубоко, что мечтам щекотно, и они, точно разноцветные шарики, наполненные гелием, летят и летят вверх, смеясь и волнуясь на теплом майском ветру в студеном февральском небе.

Он стоит на окраине, этот старый деревянный дом. Шесть квартир. Шесть труб на крыше. Шесть дымов из труб. Вот большой, сметанный и солидный дым из трубы Ивана Сергеича, человека положительного и, кажется, даже старшего бухгалтера. Не дым, а колонна дорического ордера. А вот тонкий, и ~~морщинистый~~ слоистый от библиотекарши Елены Станиславовны. Рядом с дымом библиотекарши клочковатый и разлетающийся во все стороны дым из трубы Кольки, слесаря авторемонтной мастерской, а может и Мишки-токаря из жэка. Кто их разберет... Хотя... если присмотреться... дым летит не вовсе абы как, а все больше наклоняется к почти незаметному дымку из крайней правой трубы. Как раз эта труба стоит над угловой комнаткой Верки или Надьки (да, точно Надьки, Верка в прошлом году вышла замуж и съехала к мужу в панельную хрущобу) с ситценабивной фабрики. Надька - мечтательная, точно майская сирень, девчонка, с такими откуданивозьмись персидскими глазами, что соседи про ее мать уж сколько лет болтают, а все остановиться не могут... Надька сидит за столом, ест большой ложкой варенье из прозрачных ягодок крыжовника, читает затрепанный роман про совершенно невозможную любовь, который ей дала Елена Станиславовна, и время от времени так вздыхает, что мигает свет в настольной лампе с треснутым плафоном... Печь понемногу остывает, дымок из трубы истаивает и сливается с предвечерним сиреневым малиновым воздухом...

замечталась...
свет в настольной лампе
вздрогнул от вздоха

Сижу, курю. В полуоткрытое окно залетела снежинка и не может вылететь обратно. Все кружится, бьется о стекло.... Того и гляди растает. Сбегал к соседям, взял стиморола с зимней свежестью. Сижу, не курю, жую и дышу на нее, чтоб не растаяла... А помнишь, как ты залетела в закрытую дверь? Как не хотела вылетать обратно... как кружила по комнате и билась о мою голову скалкой... как я стал дышать зимней свежестью в ледяном подъезде...

Мартовский снег идет из последних сил. Цепляется за ветви сосен, за края крыш, крылья ворон, липнет к прохожим, падает без сил на землю, на спины серых, целлюлитных сугробов. Всхлипывает под ногами промокших ботинок. В такую погоду лучше дома сидеть. В смысле валяться на диване и выдумывать женщин из головы. Весной надо непременно выдумывать их из головы. Хорошо, если насовсем. Иначе они забивают её напрочь. Еще и перепутывают извилины до морских узлов. А выдумаешь её из головы - и легче. Хотя бы на время. Просторнее. Только не надо ее задумывать обратно. Но это плохо получается. Как-то она всегда умудряется дверцу в твоей голове держать приоткрытой. Не знаю как. Хочет - выйдет, а хочет - зайдет. Как к себе домой. А может у нее ключик есть. Может даже и золотой... От этой пустой и пыльной каморки за нарисованными очками, бородой, усами и погасшей трубкой. Потому и пустой, и пыльной, что без нее.

У нас, в провинции, все такое же, как и в столицах. Только скромнее, без люрекса и стразов. У нас и культурная жизнь есть. Она и вообще у нас есть. Разная. Но из Москвы ее не видно. Они там иногда поднимутся на башню и смотрят вдаль. За кольцевой - ничего не видать. То ли дым из-под снега, то ли снег с прошлой зимы не убирали.... Какая-то муть на горизонте. Уж и стекла в очках протирали по третьему разу, и даже ~~черные икринки бревна~~ соринки из глаз повытаскивали - одна муть, хоть тресни. А если треснет, то, само собой, две. Ну, да не о них речь. Сегодня я был на выставке. Нет, вексельберги нам свои драгоценные яйца не показывают. Это не для ~~наших брюк~~ нашего скромного краеведческого музея на втором этаже промтоварного магазина "Весна". Выставка чугунных печных заслонок - вот это для нас. Тоже, между прочим, частная коллекция. Вьюшки, поддувала, топочные дверцы - всего десятка два экспонатов. Литье тульское, каслинское, калужское, липецкое и нижегородское. На огромной топочной дверце калужского литья позапрошлого века - красавец лось. Из тех еще лосей, которые потом, в эпоху центрального отопления, эмигрировали на настенные коврики с бахромой. А там и вовсе вымерли. Вот вьюшка литья путиловского завода, по рисунку самого Клодта. И вовсе не кони, а "дворовый, везущий на дробушках барыню". По виду эти дробушки - самые обычные салазки. Барыня старая, укутанная в сто одежек. Куда он ее везет - теперь уж не узнать. Может в гости, к такой же старой барыне, на чай с липовым медом, смородинной наливкой и сдобными калачами. Кухарка натопит им печку, березовые дрова жарко загорятся, и в трубе запоет-загудит теплый воздух, и станут они вспоминать о том, о чем вспоминают все старые барыни, в каком бы столетии они ни жили. Потом будут зевать, мелко крестить сморщенные рты, потом хозяйка уговорит гостью остаться переночевать, тем более, что дворовый мужик, привезший ее сюда, уже так угостился белым вином на кухне, что не только дробушки с барыней, но и самого себя, подлеца... потом лягут спать, задуют свечи и через пять-семь лет тихонько отдадут Богу души, потом домик этот, проданный невесть откуда появившимся и вступившим в права наследства троюродным племянником, станет какой-нибудь скобяной или керосинной лавкой, потом конторой, потом снова конторой, потом устроят в нём какую-нибудь пельменную или рюмочную под неоновой вывеской с перегоревшими буквами, потом он обветшает в конец, и его снесут по приговору неприметной канцелярской крысы с потными, красными лапками и шустрым хвостом, потом мальчишки будут рыться в его развалинах в поисках пиратских сокровищ, а вместо них найдут чугунную вьюшку литья путиловского завода, на которой дворовый везет на дробушках барыню....

...и буквы не успевают. Потому, что подуманное уже улетело и, вдогонку, прикрепляешь к нему буквы. Они цепляются к нему, как разноцветные ленточки к длинному хвосту воздушного змея. И летят. Там холодно, в сером, не по-весеннему зимнем небе. Если по отдельности, то каждая буква окоченеет, не долетит. Поэтому они сбиваются в слова. Есть такие слова, внутри которых тепло. Даже на морозе. Всего одно слово может обогреть целое предложение, а то и письмо. И это письмо получается низачтонеразрывным. Так и летят, цепляясь друг за друга гласными и во всем согласными, причастиями и исповедями, наречиями и напевами. И прилетают теплыми. И успевают отогреть уже начавшие замерзать губы...

Утром - минус двенадцать и северный ветер. На обочине кучка грачей выясняла отношения. Гвалт невообразимый. Разобрал не все, но отчетливо слышал, как один крикнул: "Пустите меня! Я сейчас этой суке, этому ворону позорному, который каркал, что пора лететь, что здесь весна - клюв-то обломаю!". Рядом, на ветках клена, недоумевала стайка снегирей. Они, кажется, определились. Перезимуют в наших краях всю весну. Может и лето. А там видно будет.

Да нет еще ничего такого. Еще тает только под ногами, а не в руках не говоря о том, чтобы во рту. По ночам так и вовсе звезды жмутся друг к дружке от холода. Но днем, как пригреет... чем-то начинает наполняться этот пустой, холодный, но начинающий запотевать стакан зимнего воздуха. Немножко ручейного журчанья, немножко запаха талого снега и воробьиного чириканья. Потом, ближе к середине апреля, прибавится детских криков от разных догонялок и казаков-разбойников, чирканья по асфальту пустых гуталиновых баночек в расчерченных классах. И лопнувшими почками запахнет так, что ив сен лоран обнимется с дольче и габбаной, и все пятеро зарыдают в голос. Потом майские жуки и комары натянут в воздухе толстые веревки своего солидного жужжанья и тонкие ниточки голодного писка. И шелест первых листочков переплетется с шелестом первых, таких же крошечных, и таких же клейких юбок и первым, чуть смущенным смехом... и первым вздохом.... Можно ли дышать весенним воздухом? Конечно, нет. Кто же им дышит. Его пьют. Воздух, которым дышат, появится осенью. Но будет ли осень? Никто не знает. Да и кто это может теперь знать?

намазал на хлеб
запах листвы молодой...
и уплетаю

Вторые сутки дождь. Дождь отец, дождь сын и дождь сын от второго брака. Теплый и живородящий все, что можно живородить. От травы и дождевых червяков до несбыточных надежд и легких, летучих мыслей, вскипающих точно пузырьки в боржоми. Рассказывают, что в одном провинциальном городке, одна женщина, по дороге за спичками к соседу по лестничной площадке, попала под такой дождь буквально на одну ночь и.... Но я не про Лариску, я про другое. Под этим дождем даже слова, которые хотел написать, но не решился - прорастают. В какой-нибудь записке, сложенной вчетверо и переданной второпях, или поздравительной открытке с тисненым красным сердечком. Как раз после местоимения вдруг набухнет почкой запятая или даже точка, и как лопнет, как высунется кокетливо из нее тонкая, с закрученным носком, ножка буквы л, а за ней другая... и пойдет, пойдет расцветать пунцовыми красками по щекам и беготней мурашек далее везде.

Туманище. Такой плотный, что в нем можно рыть ходы. Вот ~~танк проехал~~ сосед поволок свой живот за пивом. За ним, по тоннелю, две девчушки пропрыгали. Перед тем, как стенкам сомкнуться, в него забегает собачка с хвостом- крендельком, усыпанным ~~кунжутом~~ репейниками. Высоко... или низко - не разобрать - множество мелких, сырных, быстро зарастающих отверстий от стайки воробьев. Большая, гулкая и незаживающая дыра от простуженного колокола церкви Михаила Архангела. Где-то рядом, параллельным курсом, не зажигая жтоповых, носовых и кормовых огней тихонько пробирается домой с ночного дежурства у своей подруги врач из третьего подъезда и... наскакивает на рифы. Рифы взвизгивают, мелко дрожат арбузными формами и костерят врача последними словами. Потом вздыхают и с тягучей, липкой тоской смотрят ему в мгновенно растворившийся след. Ощупывая дорогу желтыми усами, к дому подбирается копейка. Дороге щекотно от копеечных усов. Она ежится, асфальтовая кожа покрывается муракамешками^*, и они верлибром постукивают о ржавое днище маши... На этом самом месте, выражаясь ~~нецензурно~~ высоким штилем, вдохновение меня покинуло, даже не пообещав щасвирнуться. Случись такое во широком, бумажном поле, а не в файле с расширением doc, уж я бы, конечно, густо позачеркивал все восемнадцать с половиной вариантов продолжения, посадил пару клякс и, подражая великим, нарисовал пропасть прелестных ножек, грудок, шеек и даже крылышек. Вот такой, художественно цельный лист, любой исследователь моих писательских потуг с волнением возьмет в руки и, аккуратно пронумеровав, положит в папку с бязевыми тесемками под названием "черновики и наброски". Но. Грудки, ножки, etc. я ~~могу хочу умею~~... короче говоря, к рисованию это не имеет никакого отношения. Кстати, о ножках. Однажды я трижды... нет, дважды.... Эх... давно это было. Плохо помню подробности. Они растворились в тумане. Таком плотном, что в нём можно рыть ходы.

[*] Муракамешки - это дорожные мурашки. Получаются из мелкого гравия, если пощекотать дорогу.

У нас в деревне красят трубу котельной. По красным и белым полоскам ползают черные муравьи маляров. Труба приободрилась. Торчит веселей. Еще у нас середина июля. Больше у нас нет ничего. Иногда я думаю, что и быть не может. Хотя... должен быть еще август. Но кого этим теперь удивишь...

Михаил БаруНовый русский хайбун-2

Михаил Бару
Новый русский хайбун-2